Неточные совпадения
Январский день уже приближался к концу; вечерний
холод еще
сильнее стискивал недвижимый воздух, и быстро гасла кровавая заря.
Охваченный ночным
холодом, он бы, наверное, захмелел от выпитой им водки, если бы… если бы не другой, более
сильный хмель, который обуял его всего.
Покуда аккуратный старичок рассказывал о злоключениях артели, Клим Иванович Самгин успел сообразить, что ведь не ради этих людей он терпит
холод и всякие неудобства и не ради их он взял на себя обязанность помогать отечеству в его борьбе против
сильного врага.
Между тем наши закинули невод и поймали одну камбалу, одну морскую звезду и один трепанг. Вдруг подул
сильный норд-вест и повеял таким
холодом и так быстро сменил зной, что я едва успел надеть сюртук. Горы покрылись разорванными клочьями облаков, вода закипела, волны глухо зашумели.
Много ужасных драм происходило в разные времена с кораблями и на кораблях. Кто ищет в книгах
сильных ощущений, за неимением последних в самой жизни, тот найдет большую пищу для воображения в «Истории кораблекрушений», где в нескольких томах собраны и описаны многие случаи замечательных крушений у разных народов. Погибали на море от бурь, от жажды, от голода и
холода, от болезней, от возмущений экипажа.
Оттого, что рукавицы не позволяют теплу из руки перейти в воду, а жесть пропускает тепло из рук в воду. Железо и жесть пропускают тепло и
холод, а шуба и дерево не пропускают. От этого железо, жесть, медь и всякий металл [Металлы: золото, серебро, медь, железо, олово, ртуть и другие. (Примеч. Л. Н. Толстого.)] разогреваются на солнце
сильнее дерева, шерсти, бумаги и скорее остывают. От этого-то в
холода одеваются в меха, шерсть и во все, что не пропускает тепла.
Сильный ветер. — Приключения Хей-ба-тоу. — Снаряжение в зимний путь. — Устройство нарт. — Рыбная ловля. — Привычка удэгейцев к
холоду. — Саджи. — Зимний поход. — Накануне выступления. — Нартовый обоз. — Река Кусун с притоками. — Тигровая скала. — Горные породы. — Выгоревшие леса. — Зимняя палатка. — Лесные птицы. — Удэгеец Сунцай.
Утром 4 ноября мы все проснулись от
холода. Термометр показывал — 11°С при
сильном ветре.
От
холода еще
сильнее будут гореть, стоит только рукой достать одно березовое полено… да и незачем совсем доставать полено: можно прямо, сидя на стене, содрать рукой с березового полена бересту и на спичке зажечь ее, зажечь и пропихнуть в дрова — вот и пожар.
Говорили, что мороз стал гораздо
сильнее; когда отворяли дверь, то врывающийся
холод клубился каким-то белым паром и в одну минуту обхватывал всю избу.
Ветхий потолок и дырявые стены карцера в обилии пропускали дождевую воду. Александров лег спать, закутавшись в байковое одеяло, а проснулся при первых золотых лучах солнца весь мокрый и дрожащий от
холода, но все-таки здоровый, бодрый и веселый. Отогрелся он окончательно лишь после того, как сторожевой солдат принес ему в медном чайнике горячего и сладкого чая с булкой, после которых еще
сильнее засияло прекрасное, чистое, точно вымытое небо и еще сладостнее стало греть горячее восхитительное солнце.
Лидия Дмитриевна, между тем, доехала, не чувствуя
холода, несмотря на то, что на дворе стоял
сильный мороз, до дома, где помешалось реальное училище.
Косач тетерев — тот же дикий петух, и ничего, нет мудреного, что он, особенно старый, в
сильные ноябрьские морозы укрепленный
холодом, уже не подпускающий охотника близко, очень редко подвергается губительному действию охотничьих выстрелов.
На носу «поддавало»
сильней, и он вздрагивал с легким скрипом, поднимаясь из волны. Свежий ветер резал лицо своим ледяным дыханием и продувал насквозь. Молодой моряк ежился от
холода, но стоически стоял на своем добровольно мученическом посту, напрягая свое зрение…
Иногда он встречал её в сенях или видел на крыльце зовущей сына. На ходу она почти всегда что-то пела, без слов и не открывая губ, брови её чуть-чуть вздрагивали, а ноздри прямого, крупного носа чуть-чуть раздувались. Лицо её часто казалось задорным и как-то не шло к её крупной, стройной и
сильной фигуре. Было заметно, что
холода она не боится, ожидая сына, подолгу стоит на морозе в одной кофте, щёки её краснеют, волосы покрываются инеем, а она не вздрагивает и не ёжится.
Опять удар, нива заколебалась
сильней, и по ней полоснуло свежим
холодом.
Как у нас невольно и без нашего сознания появляются слезы от дыма, от умиления и хрена, как глаза наши невольно щурятся при внезапном и слишком
сильном свете, как тело наше невольно сжимается от
холода, — так точно эти люди невольно и бессознательно принимаются за плутовскую, лицемерную и грубо эгоистическую деятельность, при невозможности дела открытого, правдивого и радушного…
Горестей каждый мог насчитать сколько угодно: голод,
холод, зной, обиды более
сильных зверей, вечные опасности, раны, смерть… Да, горестей очень много!
Мы сели у стены какого-то пустого здания и, свернув по последней папироске, дрожа от
холода, покурили. С Военно-Грузинской дороги дул резкий и
сильный ветер.
В это время Дюрок прокричал: «Поворот!» Мы выскочили и перенесли паруса к левому борту. Так как мы теперь были под берегом, ветер дул слабее, но все же мы пошли с
сильным боковым креном, иногда с всплесками волны на борту. Здесь пришло мое время держать руль, и Дюрок накинул на мои плечи свой плащ, хотя я совершенно не чувствовал
холода. «Так держать», — сказал Дюрок, указывая румб, и я молодцевато ответил: «Есть так держать!»
Холода становились
сильнее.
Ночь мы промерзли в палатках. Дул
сильный ветер, из-под полотнищ несло
холодом и пылью. Утром напились чаю и пошли к баракам.
Особливо когда толпа народа, тесно сдвинувшись, глядит на царя Ирода в золотой короне или на Антона, ведущего козу; за вертепом визжит скрыпка; цыган бренчит руками по губам своим вместо барабана, а солнце заходит, и свежий
холод южной ночи незаметно прижимается
сильнее к свежим плечам и грудям полных хуторянок.
Время между тем летело. Прошло бабье лето. Стали завертывать сперва
сильные утренники, а затем и
холода: пошли дожди, вода на Иртыше поднялась, и река загудела еще
сильнее.
Прошло около полугода. Был декабрьский морозный вечер.
Холод при
сильном ветре особенно давал себя чувствовать на окраинах Петербурга, где помещались заводы. Знакомый нам Виктор Аркадьевич Бобров занимал не последнее место в администрации одного из петербургских заводов, расположенных на окраине города.
Настя слышала только по временам
сильное биение своего сердца и от
холода беспрестанно засыпала.
Безличные во тьме, странно похожие один на другого, но двору рассыпались какие-то тихие, чёрные люди, они стояли тесными группами и, слушая липкий голос Саши, беззвучно покачивались на ногах, точно под
сильными толчками ветра. Речь Саши насыщала грудь Климкова печальным
холодом и острою враждою к шпиону.
Во всей природе видит дикарь человекоподобную жизнь, все явления природы производит от сознательного действия человекообразных существ Как он очеловечивает ветер,
холод, жар (припомним нашу сказку о том, как спорили мужик-ветер, мужик-мороз, мужик-солнце, кто из них
сильнее), болезни (рассказы о холере, о двенадцати сестрах-лихорадках, о цынге; последний — между шпицбергенскими промышленниками), точно так же очеловечивает он и силу случая.
Все казалось, что вот-вот раздастся поблизости лошадиный топот и она увидит скачущего к ней на «венгерце» Игоря. Но прежняя тишина царила кругом. A силы Милицы все падали и падали с каждым шагом. Голова кружилась
сильнее, лихорадка усиливалась с каждой минутой. Острые, ледяные струйки
холода пронизывали насквозь, Дрожа и стуча зубами, она, потеряв последние силы, прислонилась к стволу дерева, не будучи в состоянии идти далее.
При этом столкновении меня вдруг словно снегом обдало: я задрожал, но эта дрожь была не от
холода и озноба, а от
сильного жару, который вдруг воспламенился во мне…
К ощущениям
холода, пустоты и постоянного ровного страха свелась жизнь шайки, и с каждым днем таяла она в огне страданий: кто бежал к богатому и
сильному, знающемуся с полицией Соловью, кто уходил в деревню, в город, неизвестно куда.
Было шесть часов ненастного августовского утра. По стеклам сбегали зигзагами капли дождя. В окна виднелось хмурое серое небо и желтая чахлая зелень акаций. Казалось, что однообразно-резкие звуки трубы еще
сильнее и неприятнее заставляют чувствовать
холод и тоску этого утра.
В церкви как следует не топили и
холод стоял лютый — тот особенный, пронизывающий
холод, какой свойствен нежилым зданиям зимою; при дыхании шел
сильный пар, и до металлических вещей больно было дотронуться.
Встрепенувшись от
холода и росы, жаворонок, спавший за кочкой вне ограды, вдруг поднялся от земли и, кинувшись вверх, точно камень, брошенный
сильной рукой, посыпал оттуда яркой, нежной, веселой трелью.
Небольшой зимний сибирский день я пробродил около саней, то присаживаясь, то снова поднимаясь, когда
холод пересиливал несносные муки голода. Ходил я, разумеется, потихоньку, потому что и сил у меня не было, да и от
сильного движения скорее устаешь, и тогда еще скорее стынешь.
И без того она недалека:
Кипим
сильней, последней жаждой полны,
Но в сердце тайный
холод и тоска…
Так осенью бурливее река,
Но холодней бушующие волны…
Сильная, огненная душа юноши, от природы чувствительная и возвышенная, жаждала симпатии, любви и находила один
холод действительного мира.
Вид зарева действует на всех одинаково. Как барыня, так и слуги чувствуют внутреннюю дрожь и
холод, такой
холод, что дрожат руки, голова, голос… Страх велик, но нетерпение еще
сильнее… Хочется подняться выше и увидеть самый огонь, дым, людей! Жажда
сильных ощущений берет верх над страхом и состраданием к чужому горю. Когда зарево бледнеет или кажется меньше, кучер Гаврила радостно заявляет...